stan & ford pines
✦ gravity falls ✦

---

стэнфорд всегда блистал умом, блестяще учился и подавал надежды и должен был поступить в университет своей мечты — он поступил бы, если бы не стэнли, который сломал его изобретение. зачем? потому что не хотел, чтобы брат уезжал: в детстве они были неразлучны, постоянно что-то придумывали — поступок брата стэнфорд вполне справедливо посчитал предательством. долгие годы они прожили раздельно, и стэнфорд в это время попал в дурную компанию билла шифра (здесь хочу вайбы problematic ex'es) и заключил с ним сделку, впустив его в свой разум. он построил машину, написал три дневника, понял, что всё зашло слишком далеко и позвал стэнли, чтобы передать ему дневник, но они как обычно поссорились, и стэнфорд на тридцать лет застрял где-то между мирами, вернулся не особенно довольный.

стэнли харизматичный, предприимчивый: умом не блещет, но вот сообразительностью — однозначно, да. после ссоры с братом он был и коммивояжером, и менял личности, и проворачивал аферы. его дела были уже довольно плохи, когда ему пришла открытка стэнфорда, и стали ещё хуже, когда брат провалился в портал, и стэнли тридцать лет выдавал себя за этого брата, превратив его домик в лесу в «хижину чудес». очаровательный мошенник и прохиндей он много лет искал другие дневники, чтоб починить уже дурацкую машину и вернуть брата домой. согласился последить за племянниками и взял их на работу в хижину, что ещё значит, это незаконно? благодаря дипперу и мейбл нашёл ещё два дневника, вернул стэнфорда и продолжил с ним ссориться прямо во время сражения с биллом, потом притворился фордом и всех спас.

// прошло пятнадцать лет, стэны вернулись из плавания в гравити фолз: форд продолжил исследования, а стэн снова открыл «хижину чудес»;
// недавно к ним приехал их племянник диппер пайнс, успешный молодой учёный, который, кажется, немного тронулся умом, поскольку говорит о какой-то сестре, которой у него никогда не было;
// окружение мейбл забыло про диппера, окружение диппера забыло про мейбл;
// билл шифр после курса психотерапии и он здесь совершенно ни при чём (при всём);
// у билла много вопросов и к форду, и к стэну, и в этот раз он предстанет перед ними в очень необычном облике.

---

прибегайте в лс сразу с примером любого поста и берите понравившегося прадядю! оба по-своему колоритны и интересны, так что без дела не останетесь! мы с мейбл над душой не стоим, но с собаками искать тоже особо не любим, поэтому ждём игрока, который не проваливается в текстуры и будет писать, в среднем, по посту в месяц. можно приносить свои хэды, внешность нам с мейбл кажется идеальной, но можем обсудить, графику сделаем, хэдов отсыпем, диппера найдём, будет весело 

---

пример вашего поста

Духовный рост — то есть, кармическая реабилитация, — это совсем не так прекрасно, как обещают на рекламных флаерах разнообразных студий йоги, собраний групп поддержки или сект — и пойди разбери ещё, где что: на самом деле, он ещё противнее физического — реинтеграции после распада на частицы. Кто-то другой на месте Билла Шифра сказал бы, что подобного даже врагу не пожелаешь, но он же выучил, что врать, вообще-то, вроде как, нехорошо. Не понял правда, почему тогда все врут, да ещё зачастую ловко находят себе оправдание — с чего бы вдруг тогда ему нельзя так делать?

Подобные дилеммы, если честно, немного очень сильно выводили Билла из себя, поскольку мир людей всегда просто чертовски преисполнен лицемерием, но почему-то всех это устраивало, а ему приходилось делать вид, что он исправился — то есть, вообще-то говоря, играть вслепую, поскольку некоторых даже могила не исправит. Тем более, что Билл Шифр не был надломленным, зацикленным на боли или глубоко травмированным, что оправдало бы озлобленность: он просто зло по существу — против природы не попрёшь, особенно, когда не хочешь.

Но, таковы были условия сделки, а Билл оказался не в том положении, чтобы диктовать свои условия — пришлось употребить всё своё коварство, чтобы спастись из Терапризмы. А ещё, неприятно было признавать это, но Билл и правда изменился — можно сказать, что до неузнаваемости: он «открыл своё лучшее я» — другое дело, что это всё равно было его «я», а откуда бы у него взяться хорошему? Вообще, дихотомия добра и зла была свойственна, скорее, его родному двухмерному миру, тогда как здесь всё было интереснее, хотя ему и приходилось познавать всё заново.

«Ты сможешь, Треугольник!» — дурацкий мотивационный плакат со стены камеры как будто отпечатался на веке, и Билл видел его всякий раз, как закрывал свой глаз — отвратительно, но он же в самом деле смог! Да, это оказалось сложно, даже очень сложно — не потерять себя, а обрести. Сеансы «Терапевтического журнализма», «Час кукол» — у Билла и без того всегда была крайне богатая и изощрённая фантазия на пытки, но даже он был впечатлён. И тем не менее, он, вроде как, действительно нашёл себя, раз его выпустили? Да.

Осталось с этим «собой» познакомиться — пригласить на свидание, что ли.

Существование в виде треугольника — то есть, тетраэдра, — раньше его вполне устраивало, однако раз теперь он личность, то ему полагается тело, не правда ли? Билл «разрешил» себе человеческое тело: так же удобнее всего, и будет проще подобраться к Пайнсам — никто же не подумал, будто он забыл? То есть, все именно так и подумали: что он простил их и забыл о мести, но, в общем-то, держите карман шире — Билл Шифр ничего не забывает: он — зло, и память у него прекрасная. И ещё он теперь всё записывал: привычка с Терапризмы, которая даже почти не раздражала: не только у Стэнфорда Пайнса есть дневники!

Интересно, что стало бы с Диппером, если бы он наткнулся на дневник Билла Шифра? А впрочем, может, и неинтересно: мальчишка — редкостный зануда, душный адепт рациональности, так что он просто и скучно лишился бы рассудка.

Но вот его сестра — другое дело. Мейбл!

Мей-мей, Безнадёжная оптимистка, Звезда — с ней точно будет весело и увлекательно — что в этом плохого? У Билла не было чёткого плана испортить ей жизнь: чёткие планы — это уныло и только для тех, у кого нет воображения. У Мейбл Пайнс воображения в избытке, и жизнь она, похоже что, себе испортила сама. Впрочем, с ней трудно что-то утверждать наверняка: может, она мечтала работать в забегаловке? Кажется, это не престижно и даже странно — для людей ей ведь «уже» тридцать, и, кажется, к этому времени она должна была добиться большего. Но вот хотела ли? Билл — Вильгельмина: женское обличие показалось ему намного более перспективным, чем мужское, — не очень разбирался в социальных ожиданиях: в очеловечивании его успехи пока были очень скромными, он пока только понял что-то про концепцию поглощения пищи — и, в целом, пока этого вполне достаточно.

Под переливистую трель дверного колокольчика Вильгельмина зашла в забегаловку, где работала Пайнс: в это время народу здесь было немного, свободных столиков достаточно — не пришлось никого выгонять. Что, в общем-то, не помешало Билли как бы случайно сбить стопку газет со стола какого-то мужчины, который было возмутился, а потом посмотрел на неё — куда-то ниже шеи — и раздумал возмущаться: всё-таки хорошо, что Билли была женщиной.
— О, мне так жаль, — фраза-то правильная, но интонацию Билли подобрала такую, что у мужчины не было сомнений, что она совсем не сожалеет об этом недоразумении. И ладно? Кажется, когда женщина красива, она может делать, что хочет — удобно! Нужно запомнить.

Так, или всё же не очень удобно? Мужчина отложил газету и принялся докучать Мейбл тупыми вопросами, которым самое место было на кладбище идиотских подкатов, а потом вообще попытался шлёпнуть ниже спины — и шлёпнул бы, но сидевшая спиной к нему Вильгельмина ловко ухватила его за запястье, изящно поднялась и заломила ему руку за спину, коленом придавив к дивану.
— Если не можешь держать руки при себе, могу их оторвать, — и заменить котятами, да, Мейбл Пайнс? Жаль, это не считается социально приемлемым. — Проси прощения. Сейчас же! — странное социальное взаимодействие, но Билли нравилось командовать.
— П-простите, Мейбл, — морщась от боли, мужчина оставил на столе деньги — с щедрыми чаевыми, — и поспешил ретироваться из кафе под звон дверного колокольчика.
— Придурок, — бросила Вильгельмина под одобрительные кивки милых старушек из-за столика в углу: её поступок они посчитали благородным, даже не подозревая, что Биллом Шифром двигало другое чувство — собственности.

Никто не трогает его Звезду.

beta
✦ horizon forbidden west ✦

---

когда ты появилась в моей жизни, мы не сразу нашли общий язык, признаю.
поначалу я смотрела на тебя и думала, насколько ты сильно не похожа на элизабет собек в отличие от меня, несмотря на то, что мы с тобой носим её гены и внешность.
на первый взгляд ты тревожная, пессимистичная, склонная к паническим атакам и неуверенная в себе. мне понадобилось время, чтобы понять, почему ты такая — мы росли в разных условиях: я с детства училась выживать и охотиться, а ты сидела в четырёх стенах, окружённая искуственным интеллектом, который тебя обучал. для зенитов ты была не более, чем живая кукла, созданная и выращенная для одной цели - открыть замки альфа-протоколов нового рассвета;
но ты нашла в себе смелость сбежать от "хозяев", и в конце концов присоединиться ко мне в борьбе против них. и ты тоже человек, ты личность. у нас одни гены, один ум и одно сердце. ты моя сестра. не в привычном плане, как это принято считать, но "мать" у нас одна. и я сделаю всё, чтобы ты больше не чувствовала себя одинокой.

---

бету очень жду, как достаточно значительного для элой персонажа. у обоих никогда не было родных, но она в праве считать друг друга семьёй, потому производитель и характеристики разные, а сборка одна. без игры не оставлю, потому что во взаимоотношениях двух клонированных близнецов есть что отыграть, и им обоим есть чему поучиться друг у друга.

и вообще посмотрите, какие они милые <З

---

пример вашего поста

Прилив адреналина вспыхивает в венах, когда она понимает, что её заметили.

Не колеблясь, Элой снимает стрелу и целится в ближайшего Огненного Бурдюка. Как раз вовремя, когда тот в ответ выпускает струю горящей жидкости. Элой удаётся уклониться, но в нос всё равно ударяет легкий запах жжёных волос, кончики которых успевает лизнуть пламя.

К чёрту, не привыкать.

Бурдюк бросается на охотницу, его механические мышцы напрягаются под тяжестью бронированного тела, готового к нападению. Элой откатывается в сторону, уклоняясь от очередной атаки машины, а затем выпускает морозильную стрелу в его уязвимый мешок на спине. Стрела попадает точно в цель, замораживая и взрывая ёмкость, от чего Бурдюк издаёт вопль, прежде чем остановиться и тяжело завалиться на бок.

Один готов.

Элой натягивает тетиву и одним быстрым движением выпускает стрелу, наблюдая, как она летит к сердцуподобному ядру второго приблизившегося Бурдюка. Стрела пронзает жизненно важные органы существа, и машина с низким стуком падает, сотрясая землю под ногами Элой.

Вот и всё.

Элой вздыхает с облегчением, стоя над поверженными машинами. Ей требуется минута, чтобы отдышаться, так как сердце всё ещё бешено колотится в груди после того выброса адреналина. Затем девушка снова обращает внимание на руины, которые намеревалась обыскать ещё до того, как на неё напали.

Каждые руины, так или иначе связанные с Новым Рассветом и его участниками, были единственным способом отыскать малейшие подсказки о местонахождении копии Геи и Элой не собирается сдаваться. Не для того она потратила уже пять месяцев и готова потратить столько же, если потребуется, лишь бы дойти до цели. Не то чтобы у неё было много времени в запасе, но и особого выбора тоже нет. Больше восстановить систему терраформирования некому, кроме клона той, благодаря кому жизнь на Земле все ещё существует.

Пальцы сжимаются на мешочке, в котором бережно хранится кулон Элизабет Собек – единственная материальная вещь, связывающая Элой с этой женщиной.

— Соберись, Элой. Гея верила в тебя, ты не можешь её подвести, — привычка вести разговоры с самой с собой закрепилась за ней ещё с ранних лет за годы изолированности от других людей. Другим бы это показалось странным, но рассуждать и анализировать ситуацию вслух для Элой было неплохим способом не заострять внимания на чувстве одиночества, которое нет-нет, да тянет липкие щупальца к разуму девушки. Отвратительно.

Элой одёргивает себя и приближается к руинам, сканируя визором местность на наличие признаков жизни или активности. Слабый сигнал привлекает её внимание, и она направляется по его следу, пока не натыкается на небольшой подземный люк с голо-замком, ведущий в тускло освещённый туннель. Металл из нержавеющей стали натужно скрипит, но поддался, когда Элой поднимает тяжёлую дверь люка, чтобы посмотреть вниз. На миг она останавливается, глубоко вдыхая и раздумывая, что ждёт её внизу: очередная научная лаборатория, старинная военная база, подобие Котла или ещё что-то в этом роде?

Во всяком случае сигнал идёт изнутри туннеля, и она уверена, что это то самое место, где найдутся подсказки. Элой охватывают любопытство и предвкушение, когда она спускается в тёмный туннель с луком наготове и освещающим путь визором.

Проход ведёт глубоко под землю, от чего она чувствует изменение температуры по мере спуска. Охотница продолжает спускаться всё глубже и глубже в туннель, следуя за странным сигналом, который улавливает её прибор на виске. Обострённое чувство, что она на правильном пути, подобно глотку свежего воздуха, пока она идёт по тускло освещенному коридору. Воздух же внутри становится всё гуще и тяжелее с каждым шагом, но Элой знает, что приближается к месту назначения. Пока она продолжает, ее визор вдруг начинает шипеть, от чего сигнал то затухает, то периодически возвращается. Сердце ускоряет свой ритм в предвкушении, пока она продвигается вперёд.

Её шаги эхом отдаются от стен обшитого металлом туннеля. Сигнал постепенно становился слабее, и его труднее отслеживать, но она сохраняет концентрацию и продолжает идти по следу, крепко сжимая лук.

По мере того как сигнал становился всё более слабым и беспорядочным, чувство тревоги шевелится где-то внутри, но Элой полна решимости довести путешествие до конца. Она лишь крепче стискивает в пальцах оружие, не позволяя лёгкой тревоге перед неизведанным затуманить её разум, и двигается дальше, но за сигналом стало слишком сложно следить. И Элой мысленно молится, чтобы здесь не было чего-то, что может застопорить работу её визора.

armand
✦ anne rice's immortal universe ✦

---

[indent] арман - отражение в зеркале в час рассвета, когда свет ещё не решил, золотом пролиться ли, пеплом ли. он - соборная тень готического шпиля, падающая на розовый сад и уничтожающая, вымораживающая все лепестки поцелуем ледяной смерти. он - архивариус апокалипсиса, который расставляет по полкам не книги, но залитые формалином моменты-воспоминания: вот первый взгляд на лестата (надменность мешается с гордостью - как этикетка), вот звук рвущейся струны на скрипке ники (прелюдия к их предательству), вот запах гари от платья клодии (финал в одном акте). он коллекционирует их не из тоски по тем дням, которых никогда уже не повторится, но хранит их как доказательство: гляди, дитя, как всё разлагается. его любовь - акт таксидермии; он набивает чучело былых чувств, сажает на стеклянные глаза и называет это собственной памятью.

[indent] лестат - само зеркало, но треснувшее; почерневшее серебро, облупившееся до ртутной грязи. он не отражает - он искажает. в нём арману видится не он сам, но его антитеза: там, где у армана пробел, у лестата рвётся истерично-горячечный вопль. там, где у армана пауза, у лестата - плевок в небеса. лестат - карнавал в старом католическом храме, где вместо ладана пахнет сексом и перегаром, а вместо ликов святых с витражей глядят, скалясь гримасами, все, кого он соблазнил и все, кого он уничтожил. он не хранит моменты - он их прожигает, точно дешевый коньяк, чтобы осталось только саднящее жжение в горле на вдохе. его тоска - не тихий звон пустого бокала, его тоска - рвотный позыв после попойки длиной в целый век.

[indent] арман целует как врач, делающий укол внутривенно: точно, стерильно, с обещанием, что сейчас будет больно, но потом станет легче. он впрыскивает в лестата противоядие от самого себя - дозу холодной реальность, раствор смирения, но для лестата это лишь новый наркотик, от которого хочется громче выть на луну и разбивать ночные витрины.

[indent] лестат целует как поджигатель, сливающий в рот бензин и ожидающий, когда же искра перелетит с его языка на того, кого он намеревается уничтожить. ему хочется, чтобы арман загорелся его безумием, чтобы тот безупречный костюм, который он натягивает на себя день ото дня, задохнулся палёной плотью. он ищет в его ледяной ясности трещину, в которую заливает расплавленный свинец собственного отчаяния, ожидая, что тот вот-вот застынет в причудливой форме.

[indent] арман молится на лестата точно  на самую прекрасную свою ошибку, точно на живое опровержение всех своих догм; арман шепчет его имя не в страсти, но в покаянии - это его личная черная месса, где гостией служит их общий грех.

[indent] лестату кажется, что арман - последний неосквернённый храм; он не верит в богов, но обожает звук трещащих алтарных свечей и вид священного вина, смешанный с чужой кровью. арман для него - тот самый святой отец, у которого так сладко украсть признание, что и он, такой благочестивый, на самом деле желает и страсти, и ада. 

они обречены тянуть друг друга: арман - в прошлое, куда-то к воспоминаниям, каждое из которых препарируется, вскрываясь пинцетом анализа. лестат - в искрящее будущее, в бесконечно кричащее "сейчас", в следующий скандал, в новый пожар. их сила притяжения, их закон до безумия прост:

[indent] ты - единственный, кто видит меня по-настоящему.

[indent] и я никогда тебе этого не прощу.

[indent] они не любовники и не враги; они - соавторы самого грязного, самого пошлого, самого вульгарного и безнадежного романа, пишущегося не чернилами, но кровью и гноем из старых не затягивающихся ран. и роман этот будет длиться страница за страницей, год за годом, пока не кончатся века, пока не кончатся слова, пока не кончится их безумие - одно на двоих.

[indent] после они начнутся сначала.

---

ДА, Я ЛЮБЛЮ УБИВАТЬСЯ ПО САМЫМ НЕ ПОПУЛЯРНЫМ ПЕЙРИНГАМ И ЧТО И ЧТО И ЧТО
приходи! ты можешь мутить с луи (я тоже буду), ты можешь мутить с дэниелом все вотэтивотваши devil`s minion, вообще с кем угодно, НО. давай поиграем арманстатов хоть как-нибудь господи ну очень надо
ладно, ладно-ладно-ладно, я почти адекватный, сейчас я почти адекватно напишу о том, что мы с луи вообще-то взрослые люди и мы ждём такого же взрослого, стабильного (ну хоть сколько-нибудь!) человека, с которым мы сойдемся по вайбам. пишем мы иногда медленно, иногда быстро, в зависимости от настроения и договорённостей; легко подстраиваемся под соигрока, чаще пишем лапслоком, но ради тебя я могу попробовать писать с большими буквами! приходи, залетай сразу в лс с примером поста, я жду тебя (луи тоже немножко ждёт)))0)00). найдись! ♥

---

пример вашего поста

и всё повторяется снова и снова, тысячи тысяч лет сменяют иные, сотни сотен десятилетий стирают с лица земли память, и пыль, и время, и всё опять повторяется, как повторялось прежде и будет - после того, как этот мир рухнет.

он стоит на сцене, залитой неоном, и потом, и электричеством, и грехопадением. он стоит под софитами, и скрипка в его руках - та самая, что дарил ему ники, нежная прежде, кричит теперь о предательстве: смычок скользит по струнам точно по обнаженным нервам под разорванной плотью, и каждая нота звучит уколом, ударом девятихвостки по коже, ещё не успевшей зарубцеваться, и каждая нота срывает покровы души, под которыми видится собственное отражение - прекрасное в своём несовершенстве.

[indent] это не музыка - это исповедь.

исповедь бедняка, потерявшего все - целый мир, что он когда-то держал в руках, как ребёнок держит воздушный шар, не задумываясь о порывах ветра; исповедь богача, лишь перед ликом смерти осознавшего, что богатства не стоят ни цента; исповедь юноши, шагающего вперёд нулевым арканом с петлёй на шее; исповедь старика, помнящего прошлое столетие - вчера, но забывшего своё имя сегодня.

лестат знает, что он там. там, в толпе, агонизирующей и экстатической, там, где тень гуще крови - его вечный инквизитор в одеждах современности, которые ему совсем не идут. или идут даже слишком. это всё не имеет значения, думает он, ничто не имеет значения кроме того, что он - там. снова. всегда. как в театре парижа. ничего не изменилось, маэстро. всё изменилось. ты продолжаешь искать в глубине глаз того мальчишку, которого ты когда-то звал своим, но его давно нет. я вырезал его память тем же ножом, которым сейчас разрезаю и музыку, и пространство, и воздух в лёгких послушного человечества.

[indent] слышишь?

он проводит смычком резко настолько, что струна, взвизгивая, почти лопается - толпа замирает; и скрипка летит куда-то под ноги, небрежно и неосторожно, и лестат впивается пальцами в микрофон-стойку, будто в чьё-то бедро - с мясом и кровью, с яростью и вожделением; вгрызается зубами в звук собственного голоса, пьёт его, как прежде пил страх из сонных артерий. в глотке оседает вкус пепла - не от сгоревших когда-то театров, нет. от слов, что они не сказали друг другу в тот день, когда луи суждено было умереть.

[indent] думаешь ли ты, что я мог бы забыть твой взгляд?

этот взгляд прожигает лестата сейчас, словно плоть прожигает ненавистное солнце - так отчётливо-явно, будто лестат осквернил храм его, армана, высокомерия. совокупился на алтаре и помочился в купель для крещения.

[indent] лестату смешно от этой мысли и вдвойне смешней от мысли следующей:
[indent] лестат знает, что сделай он это, сильнее всего армана беспокоил бы не факт кощунства, но факт того, что на том самом проклятом алтаре лестат совокупился не с ним.

лестату не нужно видеть его, чтобы ощущать - сейчас, точь-в-точь, как тогда, - что он там. в толпе. его присутствие лестат чувствует кожей - остро, так же, как слышал он запах тления и разложения в катакомбах парижа. арман - призрак, которого лестат носит в себе с тех пор, как впервые услышал это его "дитя". дитя. так он его называл. какая ирония. дитя - он, переживший самого армана в памяти иных на столетия. он, сожравший его уроки, точно волк, пожирающий солнце, и выплюнувший их в виде этой вакханалии, катарсиса благолепия и беспомощности перед его величием.

арман глядит на него не так, как оглядывают бывшего любовника - это взгляд на ошибку. на ересь, которую нужно искоренить. на сбой системы, которого не должно было существовать, но они оба знают: арман ничего не исправит. арман будет лишь наблюдать, точно так же, как наблюдал за тем, как горит клодия. как наблюдал за тем, как лестат терял луи, а луи - остатки собственного здравого смысла.

[indent] арман всегда был зрителем в их личном общем аду.

он проводит языком по микрофону - медленно и вызывающе, и соленый вкус металла смешивается со вкусом пота и крови на его губах. через пару секунд, когда он срывает с себя майку, толпа, замершая прежде, воет. шрамы на его груди мерцают под светом софитов - послания, написанные когтями и клыками.

- видишь? - его голос звучит хриплым шепотом, подхваченным усилителями. - я ношу нашу историю на коже. - губы его растягиваются в улыбке, полной яда и обещаний. он закидывает микрофонную стойку на плечо, как когда-то держал распятие - распятие он кинул к его ногам, совсем незадолго до того, как к ногам самого лестата арман бросил свою жалкую, свою несчастную, свою убогую любовь, о которой они шептались в ложе театров. в которой они задыхались, как задыхаются похороненные заживо, очнувшиеся в гробах.

он слышит, как бьется сердце армана - тем редким ритмом, что появляется лишь тогда, когда арман сталкивается с тем, чего не в состоянии контролировать. слышит его молчание, звучащее громче любых аплодисментов. слышит, слышит прекрасно, как арман произносит его имя беззвучно, и в имени этом - все те века, что они провели, пытаясь друг друга забыть.

[indent] хочешь знать правду?
[indent] ты не ревнуешь меня к луи, как не ревнуешь луи ко мне.
[indent] ты ревнуешь к тому, что я нашел способ быть свободным без твоего благословения.
[indent] что я стал богом для тех, кого ты считал стадом.
[indent] что научился летать, пока ты рылся в прахе истории.

лестату становится смешно и он хохочет, пока звучат последние аккорды: ему так отчаянно хочется завершить этот танец, закончить то, что они начали, когда мир был моложе, а сами они - глупее.

[indent] посмотри на меня ещё раз не как на грех - как на искусство, ma chère.
[indent] посмотри на меня как прежде.
[indent] ты помнишь?

- концерт окончен, - обрывает он шум толпы, тяжело дышит под электрическим светом, прервавшим оргию сумасшествия его имени. - но ночь только начинается.

[indent] мы - вечный цикл, арман. ты - раскаяние, а я - грех. ты - память, а я - забвение.
[indent] я снова слышу в твоих мыслях отзвуки ярости и тоски. ты снова стоишь в толпе, а я снова вижу только тебя одного.
[indent] и ты снова придёшь ко мне.

[indent] и ты снова меня возненавидишь. 

[indent] всё повторяется, всё повторится.