Сколько времени прошло? Сатана понятия не имеет, теряясь в танце, отдаваясь бьющей басами музыке полностью, двигаясь в одном ритме, заигрывая то с одним мужчиной, то с другим. Возникало ли при этом сожаление, что вместо этого она провела всё детство, юношество и большую часть взрослой жизни в Аду? Ни капли — лучше пройти все испытания, мало отличающиеся от пыток, чем прожигать жизнь, как это делают смертные. Тана не устанет повторять, что смертные глупы и всегда будут такими, как бы они там ни били себя пяткой в грудь, утверждая, что они венец творения природы. Образ брата снова вспыхивает перед глазами, и ей невольно хочется сплюнуть — вот уж кто-кто, а он может многое рассказать о человеческой глупости, в которой предпочитает жить сам. А ведь они могли бы править Адом вместе...

Смерть Брока Сатана чувствует резко, всей собой, как и его экспресс-заход обратно — интересно, что же там происходит? Она отрывается от жадного поцелуя с юношей, чьи колени она оседлала ещё минут десять назад и теперь играла на его... нервах своим присутствием. Она недовольна, что ей приходится отрываться, но есть необходимость всё знать, особенно сейчас, когда Рамлоу только входил во вкус своей новой жизни и особенностей, которые она даёт. А ещё она недовольна тем фактом, что он это проделывает в людном месте, где могут быть не только смертные, но и всякие святые, способные справиться с Сатаной лёгким движением руки, не говоря уже о нём самом. Невольно ощущает себя родительницей слишком шустрого ребёнка, спешащего поделиться со всеми новой радостью, вроде дохлой крысы или увиденного в щель бани.

— Это он? — подбегает взъерошенная Сатана, повисая на руке Брока и рассматривая стоящего рядом мужчину. Она вошла во вкус своего образа на этот вечер и поэтому совсем растеряла любое величие себя настоящей, позволяя чарам суккуба наполнять воздух вокруг неё радостью, сексуальностью и беспечностью. Она сыта и довольна, вполне время заняться делами. — Хорош, — как хозяйка в мясном ряду оглядывает Роллинза, позволяя лёгкому налёту хищности появиться на её лице — потенциал она способна ощутить с первого взгляда, а уж подкреплённый словом Рамлоу, который последние месяцы ни капли её не разочаровывал. Подхватив своего спутника под руку, Сатана упирается маленькой ручкой в грудь наёмника, его спиной открывая двустворчатые двери, из которых мужчины только что вышли. Стоит дверям замереть, как полутёмный коридор опутывает эдакий кокон тишины, словно весь мир перестаёт существовать дальше их троих. Сатана протягивает Джеку нож лезвием вперёд. — Держите его крепко, мистер Роллинз. — Дождавшись, когда пальцы сожмутся, начала его медленно тянуть на себя, разглядывая при этом чужое выражение лица. — Очаровательно, — слизывает кровь с лезвия, жмурится от удовольствия, поворачивается к Рамлоу, улыбаясь испачканными кровью губами. — Хочешь попробовать?

Легко казаться беззащитной и очаровательной, когда у твоего образа большие глаза оленёнка, сто пятьдесят сантиметров росту и не сходящая улыбка на лице. Но это всё обман для неведущих, и она его использует, чтобы коротким шагом преодолеть разделяющее их расстояние и воткнуть этот же нож в печень Джека. — А теперь поцелуйте меня, мистер Роллинз, как в послений раз. Ах, да, это же и есть последний раз, — шепчет Сатана, клыком прикусывая уголок губы и откровенно забавляясь, наслаждаясь этой игрой во власть между жизнью и смертью. В данном случае — только смертью. — Простите, но сегодня вы умрете. Надеюсь, вы успели хорошо провести этот вечер. — Она резко выдергивает нож и, глядя Роллинзу в глаза, медленно слизывает кровь с лезвия. — Вкусно, — скалится в довольной улыбке, щелкая пальцами, призывая из теней своих любимых собачек, которые ненавязчиво заняли пространство между ней и Рамлоу. Видя, как стремительно бледнеет чужая кожа, всаживает нож ещё раз и ещё раз, чтобы смеяться, вылизывая испачканные пальцы. Это удовольствие на одну. — Думаю он оценит эту шутку... Ты же помнишь свой первый визит в ад?... — она смеётся над собственной идеей, когда присаживается рядом и на всякий случай проверяет пульс, словно не знает о свежеполученной метке. Красная подошва именитых туфель смотрится даже гармонично, когда Сатана проходит по растекшейся крови к Рамлоу, притягивая его за цепочку-удавку, зажимая в руке рубин кулона. — Ну вот, я же всегда вижу хорошего мальчика, — проводит пальцами по чёрной голове гончей, что теперь стоит на месте человека. Дважды хлопает по бедру, без вербальных команд подзывая своих собак. — Мальчики тебя проводят вниз, а дальше уже всё зависит от тебя.

Странник от рождения ничего не имел, у него всё отняли ещё когда отказались, оставив в веном сне. Оттого странно было приобретать, оттого невозможно было отказаться от приобретенного. Он прошел через множество (навязанных, насильственных, вынужденных) процессов, чтобы оказаться в той позиции, в которой был сейчас. В которой более не искал ни божественного признания, ни становления тем, кем полагалось быть по праву создания. Он время от времени повторно проходил этот путь вновь внутри своей чертовой черепушки, но то — прошлое. Которое не переписать, не отменить, сколько не вноси коррективы — чему положено свершиться, то не окажется стёрто. Может, и ему тоже следовало случиться. В конечном итоге, это стало данностью или ответом.

Говорить о себе-том он мог спокойно и свободно, иногда разделяя, а иногда объединяя этх-тех двух себя. Не то чтобы оно не задевало, но как раз то, что задевало — Странник находил болезненно удовлетворявшим, какое-то несравнимое, сложное ощущение, будто бы придававшее всему этому веса и смысла. Тому, кто вечен, кому, кто пережил и переживёт ещё множество поколений людей, но кто теперь не будет стоять над ними — это стремление (его потеря) стала платой, взамен дал шаткую, но никогда прежде не имевшуюся имитацию спокойствия.

— Не отказался бы. Никогда — добровольно. Когда это ещё имело значение, — отозвался без пиетета, агрессии, оправдания или чего-то едкого. Констатировал то, что пережил. То, что понимал. То, можно было увидеть со стороны. Не только на своём примере, но и на простом смертном, занявшем его место — и кончившим точно также. — Они оба.

Странник перевёл не тяжелый, не счастливый, совершенно точно непонятный взгляд на Буэр. Всё равно пришедшей к нему после всего. Принявшей. Видевшей... собеседника. В таком как он. И, чего греха таить, не ошиблась как минимум с последним: более подходящего собеседника ей взаправду не сыскать. Не когда речь шла о том, что творилось внутри. Людей, общества и прописываемый ими (или судьбой?) историей.

— Дети жестоки. Особенно жестоки. Потому что сначала не понимают своих действий, затем им прощают, потому что они дети. Потом дети становятся взрослыми, расширяя границы осознания своих поступков. Их больше не прощают, но они уже познали вкус. И сами прощать не намерены. Только делать то, что делали детьми, теперь разве что взрослыми, — Странник видел это множество раз. Везде, где был, везде, где останавливался. Такого права и возможности не имелось у него, но так работал мир кругом. Все проблемы — это последствия принимаемых решений и неправильной на них реакции, глупости и недооценки последствий. Смешать это с амбициями, болью и человеческим фактором — вот вам и рецепт, с которым ничего не сделать. Только учитывать и, в том или иной степени, манипулировать, направляя в желаемое русло. В добро или зло, в движение или остановку, в созидание или разрушение. Странник прежде выбирал разрушение. Тот человек, оказавшийся на его месте — тоже. Считая, впрочем, что выбирал созидание. В этом кукла не сомневался.

— Кто-то получает по голове от того, кто выше, и боится повторять. Кто-то находит занятие, в которое можно выразить свою жестокость. А кто-то всего себя вложил в то, без чего его уже не будет. Мысли, время, усилия и смыслы. Для простых людей, смертных и заканчивающихся быстро, это имеет особое значение.

Пронаблюдав за манипуляциями архонта, лишь усмехнулся. Если бы жук ползал по Страннику, то тот бы его точно прихлопнул: попутал берега и забрался не туда, так пусть же знает за то цену. Или всё-таки нет? Да без разницы. Они говорили о другом. Буэр ждала другого. Она, хм... сомневалась чтоли? Советовалась? Или ей не нравился "правильный ответ", отчего пыталась теперь найти лазейку, чтобы выдать другой, найдя ему достаточное обоснование. Этому мысли хмыкнул ещё раз.

— "Незнание закона не освобождает от ответственности". Универсальное правило, куда не сунься. Не просто так универсальное, — он оборвал травинку с земли, даже несколько, и принялся бездумно сворачивать из них кольцо.

— Разница между людьми и богами заключается в праве на ошибку. На возможность эту ошибку... пережить. Отменить. Осмыслить или переосмыслить. Повторить или исправить. Ни тягот времени, ни времени тела, ни давления последствий, — поглядел на огонь, едва качнул головой своей мысли, а после вновь скосился на Буэр. — Тот, кого называешь дитем, им же для тебя и скончается. Это вообще не то, о чём стоит думать. Ты начала не с того.

Заворошив колечко из травинки, Странник покрутил его в пальцах, глянул через него в костёр, а посте бросил в огонь.

— Измени в этой дилемме всего один, но ключевой элемент и посмотри, как изменится твоя перспектива, — хмыкнул, потянувшись. Сильнее натянул шляпу на лоб, переведя взгляд на пламя. — Если бы преступление этого "дитя" заключалось в том, что он убил человека, семью или деревню, что было результатом его осознанного решения, но благополучно позабыл обо всём: задавалась ли бы ты этим же вопросом? Имела бы его память значение, когда убитых людей не вернуть? Дать ему второй шанс, лишив последствий — это было бы справедливо, милостиво?

I broke the cup
I broke the car
I broke the race

после пяти с гаком десятков кругов на треке визг мотора стоит в ушах ещё какое-то время; и иногда это хорошо.

после пяти с гаком десятков кругов на треке полулёжа с перегрузками от торможения с трёхсот сорока четырёх километров в час до восьмидесяти двух, ноги какое-то время едва тебя держат и во всём теле всё ещё сохраняется этот особый мандраж; и иногда это хорошо.

после пяти с гаком десятков кругов на треке... ну, в общем, иногда хочется петь и плясать и обнимать весь мир. но не сегодня.

сегодня от этого шума в ушах и вялости в ногах его подташнивает.
а может, это так ощущается потихоньку заползающий ему за шиворот страх перед масштабом последствий уикенда, вырастающих у него за спиной подобно Монблану. давить тапку в пол на вегасовском бульваре и превышать максимальную казалось бы для болида скорость? херня полная. отвечать перед спонсорами за угробленную в хлам тачку, когда ты даже ни при чём? да от такого любого космонавта вывернет в первую же урну.

Карлос прекрасно знает, каких бешеных денег стоит новая батарея, шасси, даже грёбаный монокок пробило этой крышкой едва ли не насквозь. как он ноги целыми унёс - не понятно. в интернете все пишут - “Сайнс проклят”, а он издаёт кривой сдавленный смешок и думает - был бы проклят, не сидел бы в паддоке и не пялился бы тупо на горы отработанных шин, а в лучшем случае лежал бы в больничке; в худшем...

о худшем он не думает. голос его и так ломается до сих пор, надрываясь в самых непредсказуемых местах от попыток сдержать бушующую внутри бурю обиды и возмущения - на мир, на сраный Вегас, на Либерти, на себя, на проклятую крышку, на всю эту гоночную мясорубку, на Вольффа, на Хэмильтона... снова на себя - конечно, на себя - но куда больше на Либерти и их тупые схемы и представления о развлечениях, и ослиное нежелание эти представления как-то менять. вот если бы это был Макс... или если бы это был Льюис. от трека и всей этой затеи уже бы к обеду следующего дня камня на камне не осталось, но это был Сайнс, а значит - пое... пффф.

голос его так и ломается, и он старается молчать.
в одной руке сжимает полудохлый телефон, пальцами второй перебирает растрёпанные от подшлемника и кепки волосы. как они там говорят? что он часто выглядит так, будто он spaced out - отключился, значит, дезориентировался, потерялся... ещё там было... а, да - только что вспомнил, что забыл выключить плиту. потеряешься тут, ещё бы.

Шарль - да и остальные - где-то там, снаружи. заслуженно отмечает второе место, отрабатывает свои бразильские косяки. Карлос морщится, вспоминая своё пред-уикэндовое интервью: “нам надо будет ещё провести... надеюсь! подиумную церемонию”. ага. нет, конечно, у Леклера она была, и есть, и - он уже действительно потерялся во времени после его собственного короткого, а вовсе даже не часового (слава богу) интервью - может, до сих пор идёт, кто знает! он рад за Шарля. честно, правда, искренне, мать его рад, но пока что глубоко внутри, а вот эта вся гадость - она вся на поверхности, бурлит под самой кожей и норовит перелиться через край.

конечно, он прорвался до шестого места. “я рад, что закончил гонку выше тех, кто выступал за мой штраф” - самое большое, на что его хватило (и это сто процентов растащат на цитаты, но так тому и быть), а потом: пустота.
пустота, изредка заполняемая хлопком и фантомным ощущением удара во всём теле. обычно он не склонен так дико долго отходить от инцидентов, но, похоже, этот наложился на общий шок, непонимание, несправедливость, размер и масштаб ущерба (плюс дурацкий кубок) и ещё - зудящее в затылке ощущение, что вылетел этот лючок в него не просто так. кто-то приложил к этому руку. кто-то должен был. вряд ли, конечно, метили именно в него - невозможно спрогнозировать цель на таких скоростях и в таких условиях, даже если ты инженер RBR, но создать условия для катастрофы? ничего нового.

Карлос меняет позу на полу - спина и шея до сих пор немного ноют, совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы напоминать. смотрит на часы: время невозможно медленно капает куда-то к четырём утра, и это, конечно, полный садизм. ещё одно кольцо, через которое Либерти заставляет их скакать, как акробатов на манеже. “праймтайм в Вегасе” - не пошло бы оно нахрен, потому что это совсем не праймтайм у него в голове. но кому какое дело - а спать всё равно не получится, потому что страх и обида, и оно всё прям вот тут.

Эта ночь была особенной. Что же в ней такого особенного, спросите вы? Один лишь Алукард мог дать ответ на этот вопрос. Вампир открыл красные глаза, поднимая голову вверх и вглядываясь в небо цвета индиго. Где-то в самом центре неба светила яркая полная луна. Полнолуние. Хорошее время. Ночная подруга светила так ярко, что слепила глаза. Но вампир смотрел на нее, даже не мигая. Тихо падал мягкими крупными хлопьями пушистый снег, укрывая плечи Графа белоснежным покрывалом. Он не чувствовал холода, по большому счету ему были безразличны перепады температур, адаптироваться он мог к любой. Алукард клыкасто улыбнулся и облизнул острые выступающие верхние клыки. После он перевел взгляд на руки, обтянутые перчатками с печатью Кромвеля, которая по своему обыкновения сдерживала огромную силу вампира до момента снятия ее ограничений. Прошло целых тридцать лет. Так много лет. Свободных от чьих-либо приказов. Одиноких лет. Тихая ухмылка, руки сжались в кулаки.
Тридцать лет. Это много или мало? Смотря для кого. Для меня они пролетели как одно мгновение. Ничего не изменилось. Разве что я постарался убить в себе те души. Три миллиона семьсот восемнадцать тысяч девятьсот шестьдесят семь душ. Я убивал их в себе одну за другой. Но смог ли я действительно убить их? Или же просто старался заглушить в себе их голоса. Так странно. Никто не отдает мне приказы, и я могу жить так, как хочу сам. Но одно я знаю точно. Моя возлюбленная госпожа и моя возлюбленная служанка живы. И они ждут меня. Верят в то, ч о я жив. Теперь я могу быть везде и нигде. И сейчас пришло время вернуться назад.
Но вампир особо и не торопился. Прекрасно понимая, что с его возвращением что-то изменится. И дело даже не в том, ждут его или нет. Для Интегры он всего лишь слуга, значит все будет по-прежнему. Слуга и никто больше. Ему было все равно, особо ни на что не рассчитывал. Ему было интересное кое-что другое. Люди со временем стареют. Их жизненные процессы замедляются. Интересно, появился ли у Интегры наследник, которому она могла бы передать права на владение так называемым сильнейшим оружием Хэллсинга. Или кто-то или что-то могло стать более сильным, чем он сам. Хотя вряд ли. Слишком много вопросов и еще меньше ответов.
А еще Алукарду вспомнилась Виктория Серас. Его мысли резко переключились с хозяйки на служанку. Ту дракулину, которую он обратил. Никому и никогда Алукард не сообщал истинных причин обращения Виктории в вампира. Осознавал ли он их сам? Сложно сказать. Единственным объяснением было то, что полицейская сама выбрала этот путь. Выбор между жизнью и смертью порой бывает столь сложным. И еще не известно, что лучше. Граф еле слышно фыркнул себе под нос. Эта девчонка…такая шумная и непоседливая, любящая совать нос во все дела, имеющая свое мнение по любому поводу, могущая критиковать, но вместе с тем безгранично уважающая своего Мастера. Вот только по какой причине его воспоминания сейчас были обращены не столько к Интегре, сколько к Серас? Алукард особо никогда нее заморачивался по поводу своих ощущений, но это было и вправду странно. Неужели он…соскучился по ней? Он чувствовал, всегда чувствовал ее даже на огромном расстоянии, и знал, что полицейская по крайней мере в курсе того, что он жив. Возможно тогда стоит довериться собственным ощущениям и навестить сначала именно Викторию, а уж потом Интегру Хэллсинг. Вероятно это будет наиболее правильным решением. И так ему пригодится новообретенная способность быть везде и нигде. Поглотив прапорщика Шредингера, вампир получил новую силу, и кто знает, во благо ли она будет использоваться…
Прошло еще несколько дней, прежде чем король вампиров вернулся в Лондон. Но отправился он не в поместье Хэллсингов, а в пригород, который по слухам был попросту оккупирован кровососущими тварями, и далеко не комарами. Эта ночь была бы так прекрасна, если бы не звуки выстрелов, которые грохотали канонадой на всю округу. Зачистка территории происходила четко и быстро. Алукард ухмыльнулся, он так давно ни с кем не сражался, но еще не позабыл, как это делается. Внезапно позади него послышалось сдавленное рычание вкупе с шипением. Вампир даже не обернулся, а один из упырей предпринял попытку атаковать его с тыла. Резкий поворот, и рука в перчатке насквозь пронзает грудную клетку чудовища, вырывая сердце. Туша упыря моментально обмякла у ног Алукарда, который просто перешагнул через нее и направился дальше. Он шел по направлению к своей единственной цели, ощущая ее также ясно, как себя. Белые клыки обнажились, вампир скалился в довольной ухмылке, шагая неспешно и вслушиваясь в то, что происходит вокруг. Явно этот упырь нее последний. Он чуял, что его окружают, и правда, буквально через несколько минут он оказался в кольце рычащих монстров. И в это же самое время стихли звуки выстрелов. Алукард безмятежно пялился на упырей, которые почему-то не спешили нападать. Эх, сейчас бы сюда его любимые пистолеты...

Пару мгновений немигающий взор Монстра застыл на Невесте. Пугающая картина в прыгающем свете факела на стене. Лишь многие годы спустя он будет скрывать свои шрамы, но сейчас лицо-мозаика исказилась гримасой фактически отвращения, заставляя шрамы натягиваться до предела.
— Они бояться того, чего не могут понять. Загоняют в угол, пытаясь поймать и разобрать по косточкам, чтобы понимать, как это работает. Они так делают и с себе подобными. Но я, — он приблизился почти вплотную, крепко сжимая ее руку за запястье — Не позволю им это сделать с нами. Если потребуется — я буду опасным.
Слова скорее походили на глубокий рык опасного зверя, готового вот-вот кинуться на дрессировщика, который слишком активно щелкал кнутом. Люди жестоки по своей натуре, все что для них новое — все это считается неправильным, опасным, запретным. Они страшатся небесной силы и что она их покарает, если они оставят бродить по земле их тела, что застряли между миром живых и мертвых. Он не просил себя таким делать, а вот ее появление — осознанный выбор. Самое ценное сокровище, величайший дар, который только может подарить судьба. И он не позволит отобрать это у него.
Фарнкенштейн потянул ее за собой, вниз по винтовой лестнице. Гул толпы под замком был больше похож на рой злых шершней, чей улей потревожили. Он засел в голове, впиваясь жалом в воспаленный мозг, оставляя место только боли и гневу. Шаги отзывались гулким эхом, вдалеке он слышал голос отца, который словно пытался кого-то утихомирить. На секунду, на последних ступенях, он остановился, выглядывая из-за угла. Пожилой доктор активно жестикулировал, пытаясь сказать что-то солдатам, которые держали его на мушке.
— Wo ist dieses monster, herr doktor? Antworten Sie sofort!* — один из камзолов почти что ткнул Виктора в грудь краем своей сабли.
— Ich versichere Ihnen, sie irren sich, hier gibt es keine monster. Ich lebe hier allein mit meinem diener,** — голос Виктора был удивительно спокоен и даже почти не дрожал. Сомнительно что что-то может напугать человека, который проводит свой досуг за сшиванием трупов в идеальное существо. Солдат поднял ладонь и наотмашь, тыльной стороной хлестанул мужчину по лицу, от чего тот упал.
— Bring mich nicht dazu, dich zu schlagen, alter mann!***
Звук удара порвал тишину. И именно эта картина стала эквивалентом красной тряпки для монстра. Он отпустил ладонь Невесты и сделал несколько шагов вперед, глядя стеклянными глазами на солдат. Те повернулись к нему, с ужасом рассматривая мертвенно-бледное тело с сотней стежков и шрамов.
— Сын, стой! — Виктор успел выкрикнуть это, но Монстр не слышал. Он видел пару алых капель крови, что стекали по подбородку доктора от разбитой губы, видел ужас в его глазах. Но было уже поздно, чтобы останавливать. Он гортанно заорал, вложив всю боль и отчаяние в этот крик, чтобы сами небеса могли его услышать в эту ночь.
Разбежавшись, Монстр повалил офицера на землю, обрушив на него град ударов.
— Не смей трогать мою семью! — крик эхом отражался от стен, смешиваясь с криками мужчины, на которого он налетел. Сдерживать свою ярость просто уже не было смысла, она вырывалась как пар из кипящего котла, который вот-вот рванет. Удар по лицу, еще один, потом еще. Крик утонул в булканье крови, которой наполнился рот австрийца, а Монстр продолжал наносить удар за ударом, превращая его лицо в кашу. Но этого было недостаточно, каждый кто поднимает руку на отца или его Невесту этой руки и лишится.
— Прошу тебя, сын… — Виктор отчаянно протянул руку, пытаясь найти свои очки, но лучше бы он не видел этого зрелища. Монстр вновь взревев, поднялся и с силой обрушил удар ноги на грудную клетку солдата, заставив выпустить фонтанчик крови изо рта. Перехватив руку, ту самую которой он ударил Виктора, Монстр с силой начал ее тянуть. Зала наполнилась воплем боли и отчаяния, остальные два солдата просто оцепенели от страха, сжимая свое оружие. В крику прибавился звук ломаемой кости и чавкающий, липкий звук отрываемого мяса. Уперевшись ногой, он снова дернул руку, окончательно отрывая ее от тела. Кровь щекотала ноздри, оставляла странный привкус металла во рту. Он не ощущал запахов и вкусов — до этого момента. Кровь была сильна, кровь могла передать боль и отчаяние. Монстр схватил руку словно палицу, став наносить удары по голове австрийца, который уже не мог даже кричать, лишь хрипел и булькал в агонии, не в силах перенести эту боль.
Каждый удар сопровождался липким звуком разливающейся крови. В каждый была вложена боль и злоба, усиливаясь внутри остатками душ тех, из чьих тел он был собран. Все они пели ему, завывали, образуя жуткий хор голосов по ту сторону, говоря лишь одно…
УБЕЙ ИХ
УБЕЙ
УБЕЙУБЕЙУБЕЙУБЕЙубейубейубейубейУБЕЙ

УБЕЙ

Ты или тебя
Ты или они
ТЫ — МОНСТР
Голова треснула, словно яйцо. Он поднял полный безумия взор на солдат. Те наконец начали понимать, что если не сделать что либо, то они будут следующими. За дверьми была еще толпа и скоро она хлынет сюда потоком, снося все на своем пути. Почти что рядом с его лицом просвистела алебарда, полоснув по плечу. Схватившись за древко, он подтянул солдата к себе, швырнув его в стену. Его мышцы не знают боли, не знают усталости, но рвутся как нити. Они все еще слаб, но сегодня станет сильнее. Они видели в нем монстра — они его получат.
Второй солдат закричал в отчаяние и метнулся к нему с саблей. Удар по грудной клетке должно быть был очень болезненным, но он едва ли его ощутил. Быть может у него и были чувства, были ощущения. Но прямо сейчас он ничего не ощущал. Снова рыча как загнанный зверь, он ударил нападавшего древком алебарды, ломая его и вонзая этот кусок дерева в шею.
И когда тело солдата упало на пол, резкий толчок пронзил его со спины. Он опустил взгляд на сою грудь, откуда торчал клинок, прошедший через его спину. На пальцах была кровь — его кровь, темная, густая, больше похожа на сироп. Она почти даже не стекала, просто образовывала крупные капли.
— Прости сын, я не могу позволить тебе это сделать! Я создал чудовище. Только она заслуживает, чтобы жить! — Виктор сжимал клинок, который подобрал с пола, сильнее надавливая на рукоять, погружая в тело своего творения.
Без Нее не будет тебя. Если не будет тебя, Она достанется кому-то еще. Разве это правильно?
Только чистая злость. Первородная, обжигающая, всепоглощающая. Монстр дернулся вперед и развернулся. Он взглянул на создателя, видя на его лице даже не страх, а…отвращение? Как он может поступить так с ним, творением рук своих?
Подняв руки, Монстр схватил доктора за голову и поднял над полом. Тот беспомощно заболтал ногами, лишь крича, пока мертвые руки с силой сжимали череп.
— Ты не Бог, отец. И никогда им не станешь, — произнес он и снова с силой надавил на череп, выдавливая глаза старому доктору, заставляя голову треснуть как орех. Мгновение и его тело уже лежало на полу, лишь пальцы поддергивался в конвульсиях умирающего тела. Монстр выдернул клинок и бросил его на пол, переводя взгляд на дверь, которую уже выламывали с той стороны.
И только в этот момент он посмотрел на Невесту. Боль, страх, ужас, отвращение — весь спектр эмоций на ее лице от увиденного.
— Я должен был, — это все что он произнес, делая шаг к ней — Они убьют нас, даже собственный отец от нас отвернулся! Идем со мной если ты хочешь жить! — и с последними словами дверь разлетелась  щепки, запуская толпу.

* — Где вы держите монстра, герр доктор?
** — Вы должно быть ошиблись. Тут нет монстров. Я живу один со своим слугой
*** — Не заставляй меня тебя бить, старик!

с десяток ярких вспышек за раз и одному богу известно, почему кристофер так и не успел так некстати закрыть глаза, как произошло на прошлой съемке. в очередной раз заставив себя смириться и собрав всю волю в кулак, он провел последние три часа в бешеном режиме, стараясь успеть завершить фотосессию немного раньше запланированного срока: тело уже изнывало от отсутствия тренировок, поэтому чану хотелось заглянуть в зал хотя бы на сорок минут, но прежде – хорошо подкрепиться дома. пока все получалось излишне идеально, что удивляло: ещё никогда ранее день не был настолько удачным: всегда что-то случалось. поэтому бан внимательно следил за людьми на площадке: может быть сейчас хватит одного недовольного взгляда и все наработанные кадры полетят в мусорную корзину. придётся снова переодеваться в брендовые вещи и вставать в те же самые позы. но пока он видел только довольные лица и слышал одобрительные комментарии.

поэтому, когда фотограф показал ему большой палец и поблагодарил за съемку, лидер не мог поверить, что сегодня судьба буквально благоволит.  глубоко поклонившись каждому, он поблагодарил всех за сотрудничество и, отсмотрев кадры, согласовал с менеджером те, что будут использованы в рекламе бренда fendi. на этот раз были ещё и аксессуары, парочка из которых настолько понравились бану, что представитель пообещал отправить их почтой. внутри мужчины – спокойствие и мелкие крупицы радости, коих он не испытывал уже очень долгое время. постоянная жизнь в режиме полной боевой готовности: планы рушатся, что-то срывается, а сроки горят, а затем – неделя до камбэка, презентация альбома, а треки даже не сведены. откровенно говоря, чан уже настолько устал решать все вопросы, что забыл, как отдыхают нормальные люди. лично он видит отдых в тренировках, особенно в самом конце, когда он стоит под горячими струями из лейки душа, обдумывая план уже не следующий день. именно в те моменты он ощущает себя по-настоящему счастливым. но из-за безумного графика, крису пришлось пропустить три дня в зале, так что, сегодня он просто обязан сделать всё, как нужно.

когда все рабочие моменты были обсуждены, а машина уже ожидала лидера группы stray kids внизу, он смог наконец выдохнуть. сейчас он сядет в автомобиль, его довезут до дома, где он перехватит что-то быстро на кухне и, перекинув спортивную сумку через плечо, отлучится в зал. быть может, ему повезёт, и он встретит там кого-то из знакомых айдолов и тренировка пройдет чуть живее и веселее обычного.

оказавшись на удобном сиденье машины, кристофер откинул голову и сделал глубокий вдох и выдох. даже не верится до самого конца, что он может сделать наконец то, что так хочется. мужчина прикрыл глаза на какое-то время, ярко представляя всевозможные варианты развития событий, но везде он чётко видел одно – он безмерно счастлив, ведь сегодняшний день – идеальный.

с этими мыслями он доехал до общежития, вышел из машины и попрощался с шофером. более того, он даже начал напевать новую, возникшую из ниоткуда мелодию. главное запомнить её мотив, чтобы немного погодя, через часа три-четыре, воспроизвести на синтезаторе. кто знает, может быть он скоро напишет новую песню? даже в голове не укладывалось, что всё происходит действительно с ним и настолько удачно.

он толкнул дверь, громко крикнул: «я дома!» и, чуть ли не пританцовывая, прошел дальше. в нос ударил запах какой-то еды. явно ощущались острые нотки кимчи, но вкупе с остальной ароматикой было похоже на какой-то незамысловатый шедевр. неужели всё действительно настолько хорошо, что он даже в кои-то веке нормально поест и не еду из доставки? вот любопытно, кто же сегодня оказался на кухне?

выяснить не так уж и сложно: правда почему-то где-то в глубине души закралось сомнение. кристофер даже подумал о том, что ему не стоит проверять кухню, лучше сделать это немного позднее, но всё же свернул, как будто бы невзначай. он не планировал заходить – только заглянуть, дабы умерить свое любопытство, однако, когда его взору предстала полная картина происходящего, он не смог даже хоть что-то вымолвить.

с приоткрытым от удивления ртом, бан чан неспешно зашёл на кухню и закрыл глаза ладонями. «это какая-то ерунда, такого не может быть», — пронеслись тревожно мысли в его голове. стены, пол, кухонный гарнитур. всё было измазано в чем-то непонятном. всюду валялся мусор, грязная посуда и мятые салфетки. мужчина отнял ладони от лица и сжал пальцы, расположив ладони на груди, оценивая масштабы трагедии.

— что здесь произошло? – пока ещё спокойным тоном поинтересовался он у чонина, который стоял, словно рождественская ёлка, посреди всего этого великолепия. внутри всё закипало с невероятной скоростью: бан никогда не умел правильно справляться со своей агрессией, но он очень не хотел, чтобы самому младшему участнику группы досталось от него. с другой стороны, если весь этот беспорядок учудил именно он – наказание последует незамедлительно. и на этот раз он не будет никого жалеть. – то ты сделал с кухней, ян чонин?

голос мужчины дрогнул, он буквально почувствовал, как по всему телу разливается озлобленность и ярость. руки опустились вниз, сжимаясь в кулаки. до взрыва вулкана по имени бан чан осталось меньше минуты.